«Ради чего мы должны хавать пропаганду?»

  • 21 июля 2018 08:57
  • Просмотров: 1587
Фото: ИА Росбалт Фото: ИА Росбалт

Новые элиты, в 1990-е укравшие у населения построенные им заводы, теперь доказывают: то государство было несправедливым, поэтому мы справедливо его разворовали.

Раньше декларировалась цель — всестороннее развитие каждого члена общества, а сейчас — если у тебя деньги есть, ты учишься и лечишься. © Фото предоставлено организаторами ПроТоАрта

В петербургском Манеже 21—22 июля пройдет «ПроТоАрт» — фестиваль современного искусства, организованный по принципу иммерсивного спектакля. Пространство выставочного центра трансформируется в город будущего, в зданиях и на площадях которого будет представлена современная живопись, скульптура, музыка, видеоарт, механические объекты, инсталляции. Гости же смогут почувствовать себя на месте художника.

Программа перформансов обширна: московский Театр.doc представит спектакль Всеволода Лисовского, шоу устроят финский перформер Пиа Линди и основоположник модного сейчас в Европе направления physical theatre Джулиен Хамильтон. А еще гостей ждет перфоманс «Живые шахматы», в ходе которого люди станут фигурами на доске, а управлять ими будет компьютерная программа.

Вишенкой на торте станет новый перфоманс от арт-группы «Синие носы». Шабуров и Мизин уже много лет не радовали своих почитателей перформативными жанрами и давно не появлялись в Северной столице, поэтому гостям «ПроТоАрта» представится редкий случай увидеть, как изменилось народническое современное искусство «Синих носов» 20 лет спустя. «Петербургскому авангарду» удалось пообщаться с Александром Шабуровым. Разговор получился серьезным — о великом смысле искусства, миссии художника и особенностях новой российской идеологии.

— Как и почему вы работаете вдвоем?

 — Участвуя в фестивалях и выставках, мы оба оказались в Москве. А до того успели много чего наделать. Но тут выяснилось, что никто наши прежние заслуги ценить не хочет. Интересно только то, что делают здесь и сейчас. А нам уже лень. Мы уже самовыразились. Поэтому совместная деятельность — это, во-первых, способ заставить себя работать. Мне не нравилось то, что предлагал Слава, ему не нравилось то, что предлагал я. Если я первым не сделаю, сделает он. Приходилось работать наперегонки.

 «Мы сами пишем правила нашего успеха»

Во-вторых, выяснилось, что у нас больше общего, чем различий. Когда мы участвовали в совместных выставках в Екатеринбурге, то как все нормальные художники, друг друга за художников не считали. А тут обнаружили, что московское современное искусство — это междусобойчик для узкой тусовки из 100 человек. Висит какая-то хрень, а рядом пресс-релиз куратора, где объясняется, как это замечательно… с использованием огромного числа англицизмов. Я помню время, когда буквально в каждом абзаце встречалось модное тогда слово «симулякр». Мы же привыкли делать художества, которые были бы интересны нашим друзьям на Урале или в Сибири. Поэтому у нас был примерно одинаковый набор приемов.

В результате мы придумали новый извод «современного искусства». Более популистский. Адресованный не только специалистам на иностранных выставках, а как я любил повторять: «Для пионеров и пенсионеров». Основанный на образах массовой культуры и современном интернет-фольклоре. Вокруг наших работ на любой выставке стояла толпа.

 Примерно так мы и работаем. Изменилось только то, что раньше мы долго ругались, чья идея лучше, потом, чтобы отложить начало работы, а последние лет пять уже и не спорим. Тем более, что я живу в Москве, а Слава — в Новосибирске. Встречаемся мы больше на выставках.

— Какой смысл вы вкладываете в искусство? В чем видите миссию художника?

 — Говоря выспренним языком, искусство — часть познавательной деятельности человека. У человека всегда есть какая-то рефлексия по отношению к себе и окружающему миру. Художники — такие же люди. Только рефлексируют в тех или иных визуальных формах. Больше руководствуясь не рассудком, а интуицией.

То, что людям (и художникам) важно, и то, что их волнует, с возрастом меняется. Когда человеку пять лет, его интересуют герои мультфильмов, потом девочки, потом люди начинают взрослеть, осознают свои профессиональные, социальные и политические ипостаси, а потом стареют, их волнуют только болячки и смерть. Мы где-то на полпути к этому.

Еще надо понимать, что художники не являются демиургами. Не зависимыми ни от кого творцами. Они — лишь вербализаторы и визуализаторы групповых смыслов, которые возникают в обществе.

Структура общества за последний век принципиально не поменялась. У нас как было 87 процентов крестьянского населения с общинным сознанием, так и сейчас примерно то же — советское коллективистское большинство и маленькая антисоветская верхушка. А художники соотносят себя с теми или с другими. Делают то, что важно и интересно первым, либо нечто элитарное для вторых. Чтобы они чувствовали себя «избранными», отличающимися от простонародного «быдла».

Хотя чаще всего выбора нет: интеллигенция традиционно прислуживает денежным мешкам.

 — Но ведь звучание, формы и смыслы, которые вкладываются в произведения искусства, век от века меняются?

 — Как писал Карл Маркс, «актуальные идеи — всегда идеи господствующих классов». Меняются элиты — меняются и смыслы. Во времена Микеланджело художники изображали представления церковников и царедворцев. Во времена Мане — картину мира народившейся буржуазии: как они устраивают на траве пикники с куртизанками.

Русский авангард начала ХХ века стал великим искусством, потому что у него был великий заказчик — первое в мире государство рабочих и крестьян. Хозяевами его стали не выродившиеся аристократы Раневские и не профессора Преображенские, а большинство населения, которое до того было бесправным и безграмотным. Это новое государство выдвинуло Родченко, Малевича и Маяковского, растиражировав их на каждом углу.

 — А сегодня кого выдвинуло общество в авангард искусства?

 — С тех пор многое поменялось. В течение жизни одного нашего поколения. Мы пережили сразу две революции (или контрреволюции) 1991 и 1993 годов, а до этого мы жили в СССР. В 1990-е стали этакими клоунами при олигархическом капитализме. Потом случился мировой финансовый кризис, все частные коллекционеры куда-то сбежали. Теперь биеннале и центры современного искусства финансируются государством. И художники опять на перепутье.

Современное искусство по инерции остается стилизацией под жизнь паразитической прослойки из стран постиндустриального, а точнее — неоколониального общества. Но и там все давно меняется.

Тут надо пояснить, что такое «современное искусство». Мало кто понимает, что это всего лишь технологии, появившиеся в XX веке. Когда художники стали использовать фото, видео, акции и инсталляции. Сначала казалось, что это круто само по себе, а потом выяснилось, что не важно, какие средства передачи информации ты используешь. Важнее — что ты хочешь сказать.   Открою еще более ужасную тайну — за рубежом никакого современного искусства не существует. Если ты художник XIX века, твои работы попадают в музей «Тейт-Бритиш», если ты художник XX века — в «Тейт-Модерн». У нас же в «Перестройку» в связи с развалом прежнего государства возникло искусственное разделение: те художники, кто не умеет рисовать, но снимает фото или видео — хорошие, а те, кто использует традиционные технологии, — плохие.

Теперь у нас сосуществуют современные и несовременные художники. Все центры современного искусства в России — это какие-то гетто для 10 хипстеров, а всех прочих «несовременных» художников, живущих рядом, там замечать не хотят.   Девяносто процентов современного искусства — это симуляция творческой деятельности, фетишизация форм. Художники не новые смыслы вырабатывают, а копируют внешний вид среднестатистического европейского арт-мейнстрима. То, что за границей давно вызывает лишь скуку. Теперь и у нас все эти биеннале кроме зевоты ничего не вызывают. Питерский блогер Гоблин, который беседует с историками на важные для большинства темы, интереснее всех биеннале, вместе взятых.

— Разве художники к этому не причастны?

 — Художников это тоже все раздражает. Мы ходим на выставки, чтобы посмотреть, как не надо делать. Чтобы проникнуться чувством противоречия и сделать, как надо. Плюс возрастной фактор примешивается. Печень и желчный пузырь. С возрастом окружающее начинает тебя раздражать все больше и больше: выставки современного искусства, то, что по телевизору показывают, новая идеология.

— А какая она, эта новая идеология?

 — Мы живем в интересный период, когда развернулась новая идеологическая борьба. Недавний пример — юбилей революции, который отмечали в прошлом году. СМИ и масскульт согласно новым установкам взяли и перевернули все с ног на голову. Ленин стал «немецким шпионом», а Николай II — страдательной персоной вне критики. Не виновником последующих исторических катаклизмов, а жертвой. Ну не могут же буржуазия с квазиаристократией обвинить сами себя. До этого Чапаева попытались заменить Колчаком. Из британской марионетки и не подлежащего реабилитации военного преступника сделали лирического героя. Объясняют, что панфиловцев было не 28, а 128 (что не отменяет ни их бой, ни их подвиг, ни то, что Москву защитили), а с другой стороны — вешают доску Маннергейму.

Почему? Новые элиты, которые появились в 1990-е, украв у большинства населения построенные им заводы, теперь втюхивают этому большинству свои представления об истории и устройстве общества. Доказывают: то государство было несправедливым, сплошной ГУЛАГ, поэтому мы справедливо его разворовали.

Раньше декларировалась цель — всестороннее развитие каждого члена общества, а сейчас — если у тебя деньги есть, ты учишься и лечишься.

Социальный расизм. При том, что например, в Германии все наоборот — натуральный социализм, общественные фонды потребления, бесплатные детсады, высшее образование и медицина. Парадокс!

 «Актер должен поверить, что он — ребенок»

Или сходите в самый чудовищный в Петербурге музей — политической истории в особняке Кшесинской на Петроградской стороне. Это хуже музея Ельцина. Герои — цари. Александр II, якобы «освободивший» крестьян, и Николай II, якобы подаривший народу Конституцию. Советская часть — черные потолки, решетки и кричащие надписи «Всех расстрелять без суда и следствия». В разделе Великой Отечественной — две цитаты. О том, как угнанной в плен советской женщине понравилась заграница. И о том, как режиссеру Довженко не понравился Парад Победы.

Я спрашиваю у сотрудников: «Отчего такая чернуха?» Они мне по секрету: «У Сороса все черное…». Оказывается, экспозицию начинали делать на деньги Сороса (с соответствующими обязательствами), что тщательно скрывают. Когда я бываю в Питере, то захожу в этот музей только ради того, чтобы переполниться негодованием.

Какого черта? В прежних музеях было более сложное изображение действительности. В советском кино белогвардейцы были разными, а сейчас все красные и энкавэдэшники — это тупые садисты и упыри. Думают лишь о том, как бы избить невинного и отправить в штрафбат или в ГУЛАГ. Меня как художника это не может не раздражать. Так что поводов для создания новых работ предостаточно. В СССР нам не нравилась прямолинейная советская пропаганда, так чего ради мы должны хавать куда более примитивную антисоветскую?!

ИА РосБалт